В годовщину начала полномасштабного российского вторжения Лера Бурлакова, координатор СМИ и кампаний Amnesty International Украина, размышляет о том, каково это — жить, работать и растить ребёнка во время войны, а также о борьбе за права человека, которую нельзя отдать на аутсорс туда, где безопасней.
Вооружённое вмешательство России в дела Украины началось задолго до февраля 2022 года и полномасштабного вторжения российских войск. Это случилось в 2014 году, и тогда я ушла с любимой работы, оставила журналистику и вступила в армию Украины.
Мной двигало чувство вины. Во время Евромайдана в Киеве людей убивали прямо на улицах. Некоторым из погибших не было и 18 лет. Они боролись за свободу. Я тоже всю жизнь заявляла, что борюсь за свободу, но вдруг почувствовала, что одних слов недостаточно. Погибли подростки, а я осталась жить.
Я вступила в армию потому, что только так могла жить с этой виной, только так могла без стыда смотреть в глаза собственному отражению в зеркале.
Я три года прослужила на передовой и вернулась с инвалидностью. Приехав домой с востока, я привезла войну с собой. Когда я рассказала моему психотерапевту, что мне чудятся падающие на Киев бомбы, терапевт предположил тревожность или посттравматический стресс. Я думаю, что он ошибался. Это было предчувствие будущего.
Но война тогда ещё не пришла в украинские города, и жизнь шла своим чередом. Моя жизнь — тоже. У меня родился сын.
Мы чувствовали, что вторжение всё ближе
В начале 2022 года многие из украинцев уже чувствовали, что близится вторжение. Чувствовали, но не хотели в это верить.
За несколько недель до начала полномасштабного вторжения я была в командировке во Франкфурте и вечером должна была вылететь домой, в Киев. «Люфтганза» отменила рейс. Её экипажам больше не разрешалось ночевать в Украине.
Мой ребёнок находился в Киеве.
Я знала, как выглядит война: нет связи, руины, огонь. Я видела это своими глазами. Война забрала у меня жениха. Я помню, как держала его холодную руку и как ходила в его куртке, залитой кровью, носила её на передовой, спала в ней.
В то утро родители позвонили, чтобы попрощаться. К счастью, они выжили
Смерть не была абстракцией. У смерти были имена.
Я в ужасе думала о том, что с киевским аэропортом может во мгновение ока произойти то же, что с аэропортом Донецка — вчера были рейсы, сегодня уже нет. Жизнь, которая бурлила здесь ещё вчера, назавтра будет погребена под руинами.
Утренний рейс вылетел по расписанию. Я добралась домой, быстро собрала вещи, посадила ребёнка в машину в тот же день выехала с ним из Украины — за несколько недель до начала вторжения.
Поэтому 24 февраля я встретила за рубежом. Тем утром мои родители позвонили мне, чтобы попрощаться. К счастью, они выжили.
Меня пугали не бомбардировки. В прошлом я видела русских вблизи. Я видела, как они обращаются с мирным населением и с военнопленными. Я знала, что такое оккупация. Буча не стала шоком. И в том же году я вернулась.
Выживать значит идти на компромиссы
Со мной вернулся мой ребёнок, которому тогда было четыре года. Впервые услышав сирену воздушной тревоги, он заплакал. Я сказала ему: сирена не для того, чтобы напугать тебя. Сирена предупреждает, что надо быть осторожней. Так мы с ним и привыкли. Все вокруг учились жить с тем, с чем не должен жить никто, и мы учились вместе со всеми.
В первые месяцы, да зачастую и до сих пор, выживать значило идти на компромиссы. В доме, где мы живём, нет бомбоубежища. Ближайшее к нам бомбоубежище — это станция метро. Но если бегать в убежище по пять раз в день, а часто и ночью, с ребёнком и собаками, сил не остаётся уже ни на что. Дети больше не могут учиться. Взрослые — работать. Иногда бежать в убежище опасней, чем не бежать — баллистическая ракета летит быстрее, ты просто не успеешь укрыться. И ты начинаешь высчитывать. Решаешь, что на этот раз сирену можно проигнорировать. Решаешь никуда не бежать.
Вот уже четыре года жизнь в Украине — это выживание, перемежаемое упрямо сохраняемой нормальностью. Эта зима была тяжелее всех остальных. С середины января в доме, где мы живём, нет отопления. В квартире невероятно холодно. Мы все перебрались в одну комнату. Я вспомнила Донбасс — разрушенные здания, завешенные одеялами окна, вязаные шапки на ночь, — и воспользовалась всем, что помнила. Жизнь в режиме выживания сжимается. Думаешь не дальше смены времён года. Мы живём в ожидании весны.
В Киеве три миллиона жителей, и всех не эвакуируешь
Нас спрашивают, почему мы не уезжаем. Но в Киеве три миллиона жителей, всех не эвакуируешь. Что ещё важнее, паника нужна России. Россия хочет, чтобы мы уезжали. Именно поэтому мы остаёмся.
Мой партнёр — военный. Я вижу его редко — за прошлый год набежало недели две. Однажды война уже забрала у меня любимого человека, поэтому иногда страх во мне становится так осязаем, что я едва могу дышать. Больнее всего сознавать, сколько времени у нас отняли. Эти короткие приезды и ненадёжные планы отсчитывают нашу единственную жизнь.
Мой сын — любознательный и жизнерадостный мальчик. Он любит вафли, «Лего» и «Звёздные войны». Он верит, что в конце концов добро всегда побеждает зло. Мы стараемся жить этой верой, даже когда устаём.
Почти каждую ночь у нас налёт. Мы спим на матрасах в коридоре — там нет окон. От прямого попадания не спасёт ничто, но стены хотя бы защитят от осколков стекла. Утро начинается с проверки — есть сейчас воздушная тревога? Если есть, то уроки в школе начнутся через час после её окончания. Работают только те школы, в которых есть бомбоубежища. Когда надо, дети учатся и под землёй.
Нет отопления, часто — электричества, иногда — воды
Я работаю в основном из дома или на выезде. Мы с моей командой сотрудничаем с зарубежными и украинскими СМИ, проводим выставки, призванные повышать информированность и рассказывать о происходящем, собираем множество свидетельств и сотни личных историй. Нет отопления, часто — электричества, иногда — воды. Но кафе открыты, потому что есть топливо и грохочущие генераторы. Всегда есть где зарядить ноутбук. В булочной через дорогу каждое утро продают тёплые булочки с корицей. Люди неизменно помогают друг друга. Солидарность — это не лозунг. Это инфраструктура.
Работать в таких условиях тяжело. Но именно поэтому мы должны оставаться здесь. Борьбу за права человека не отдашь на аутсорс в страну побезопасней. Нужно жить одной жизнью с теми, чьи свидетельства фиксируешь. Когда я говорю с людьми, которые потеряли всё, я странным образом чувствую себя дома, ведь во многом у нас общий опыт. Мы понимаем друг друга без долгих слов. Мы обнимаемся.
Во всеуслышание говорят даже родители, которые потеряли под русскими бомбами детей. Они говорят о том, какой у их ребёнка был любимый фрукт, какое любимое слово — говорят не потому, что это легко, а для того, чтобы не было новых смертей.
Наши надежды просты
Я работаю с семьями военнопленных. Одна женщина, будучи больна раком в терминальной стадии, больше трех лет ждала своего мужа, которого держали в плену, отрезав от всего мира. Когда его наконец обменяли, она опубликовала фотографию, на которой они целуются. И подписала: «Мы победили».
Для меня победа — это остаться собой в самых трудных обстоятельствах. Быть собой, любить то, что любишь, жить там, где решишь сам, как бы тебе ни пытались навязать иное.
Мы не загадываем далеко вперёд. Наши надежды просты — пережить эту зиму, сохранить любимых, дождаться справедливости, пусть даже нескоро.
Amnesty дарит нам надежду на то, что рано или поздно справедливость восторжествует, и мы воздадим должное страданиям каждого из невинных, убитых на этой захватнической войне
Для нас Amnesty International — это ворота в мир, возможность говорить о том, что с нами происходит, даже когда внимание всего мира оказывается приковано к чему-то иному. Мы не проходной сюжет. Мы люди. У нас есть права.
Amnesty даёт нам платформу, поддержку, институциональную весомость и доверие, которое неизменно ассоциируется с именем этой организации. Благодаря ей наши свидетельства могут преодолевать границы и достигать слуха тех, кто принимает решения, журналистов и простых людей, которые иначе, возможно, так и не услышали бы их.
Amnesty дарит нам надежду на то, что рано или поздно справедливость восторжествует, и мы воздадим должное страданиям каждого из невинных, убитых на этой захватнической войне. Все мы мечтаем увидеть это собственными глазами, и потому я надеюсь: нам не придётся долго ждать.